Самостоятельно Шрам допер. Заставь себя отжиматься на пальцах каждый день, даже когда пальцы опухнут. Заставь себя гнуть-разгибать до онемения суставов железные прутья, сначала — тонкие, потом — толще и толще. И после всего этого, тебе всего-то и останется — поймать за руку и сжать.

Об пол стукнулся заточенный натфиль круглого сечения.

— Ой, й-о-о, — молдаванина словно скрючил острый приступ радикулита.

Сергей помог себе другой рукой — на взятой в захват кисти молдаванина отогнул назад и сломал указательный палец, чтоб нечем было в сопатке ковыряться. Чтоб нескоро легла в смуглую ладонь новая заточка. И швырнул любителя острых натфилей на пытающегося сесть боксера.

Ну, какая падла еще потянет сучить ножками? Кому еще дороги эти веселые уроды, мнящие себя крутым блатяком? Похоже, остальные, чьи взгляды сейчас отовсюду сходились на боевом пятачке, не спешили бросать свое здоровье им на подмогу.

Вот такая вышла простенькая, дешевенькая, фраерская стычка. Куда ей до тех боен, что сшибали мрачных озлобленных людей в лагерях и на пересылках, когда надо было обязательно убивать или, в самом крайнем случае, увечить, иначе захлебнешься кровью сам.

Сергей присел на край шконки, где давеча играли в буру. Дотянулся до брошенной колоды.

Вислогубый фуфел в «USA» свесил ходули со шконки напротив и переводил беспокойный взгляд с коренастого незнакомца, неторопливо тасующего их игральную колоду, на своих копошащихся в слезах и соплях братанов. Хмыреныша колбасила мелкая дрожь.

— Ты, Губа, отныне отвечаешь за парашу, — Шрам попробовал пустить карты стопкой из ладони в ладонь, не вышло, «картинки» были основательно потрепаны, замусолены. — Отселяйся.

— Я не Губа, меня кличут Кузя, — отведя взгляд, обиженно прогундосил сопляк.