Можно, конечно, было добавить, что уж на кого-кого, а на Клима в своем уме никто бы руку не поднял. Клима Сибирского признавали все деловые от Дальнего Востока до северных краев, как кубинские коммунисты Карла Маркса. Считалось почетным добиться приглашения Клима разбирать по понятиям спорящие стороны. Таких уважаемых «закоников» в стране осталось после смерти Сибирского человека два, не более.

— Кто за этим стоит, не знаю. А вот «за что»… Тут есть догадки…

Наверху кто-то заерзал, заныли пружины — Панас заткнулся. Заткнулись и шептуны через два ряда. Потом Панас продолжил, и шепот его превратился в едва разбираемое шуршание.

— Клим в «Углы» угодил карамболем, на него ничего серьезного, понятно, не было. Промурыжили бы его по любому недолго, ну, месяц от силы. А он успел просидеть неделю и помер.

Шрам кивнул — слышал эту историю. В Питер Клим подвалил разгребать недоразумения между Рамизом и Лехой-Батоном. Бодаловка была серьезной и грозила северо-западной братве нешуточной войной, но с помощью Сибирского стороны все-таки развели. А прихватили Клима по глупому. Кто-то из ментовских стукачей спалил хату, на которой гостевал в Питере законник.

И дело-то было не в воре, а в волынах, что хранил у себя хозяин малины. Стволов там набралось на целый арсенал. И до окончательного выяснения, кто причем, кто непричем, Клима определили в «Углы». Где старик, а ему уж перевалило за шестьдесят, и откинул ласты от сердечного приступа. В чем никто (как выясняется кроме Панаса) не усмотрел ничего напряжного, Клим маялся сердцем — про то было известно.

— Поселили его, понятно, с комфортом, в отдельную. Подпитку организовали на высшем уровне, — продолжал Панас. — И вот… — он пододвинулся еще ближе. — На прогулки Клим выходил к разным людям. Старик же, покалякать охота. И вокруг стали поговаривать, что очень не нравится Климу, как люди живут в «Углах», не по закону. Беспредельщины много. Заговорили, что Клим хочет тутошнюю жизнь по понятиям поставить.